Борис Жуков (bbzhukov) wrote,
Борис Жуков
bbzhukov

Categories:

Предварительный кусочек

На Новый год принято дарить подарки. Есть также обычай выкидывать в эти дни из дому все ненужное. Следуя сразу обеим этим традициям, я хочу предложить всем, кому интересно, главку из своего нового опуса. Тема всего сочинения - утопия и космодицея в авторской песне. Предмет публикуемого фрагмента - Новелла Матвеева и ее отношения с жанром утопии. А результат оказался таким, что удивил меня самого.


Утопия, которой нет
Утопию легко спутать с «песнями о далекой дали», изображающими экзотические или откровенно придуманные страны. Феномен таких песен сам по себе чрезвычайно интересен, но явно выходит за рамки нашей темы. Поэтому скажем лишь, что сходство это не случайное и не формальное, а отражает сущностное родство, и потому граница между этими двумя типами песен достаточно условна. Вот тут-то и выступает на первый план наличие (или отсутствие) мотива долженствования: утопия – это не просто прекрасный мир, это такой мир, каким следует быть нашему. Любопытно, что «классические» утопии никто не путает с литературными описаниями экзотических стран, а вот когда дело доходит до песни, такое смешение немедленно возникает.
И возникает буквально с первых же шагов: в любом разговоре об утопии в авторской песне неизбежно всплывает имя Новеллы Матвеевой. С нее же начинает рассмотрение этой темы Инна Соколова в своей книге «Авторская песня: от фольклора к поэзии» (М., 2002) – одном из немногих исследований, обращающихся к этой теме: «Новелла Матвеева создает первую (из известных нам) утопий в авторской песне (1961)». Речь идет о песне «Дельфиния». В качестве иных примеров утопии в творчестве Матвеевой исследовательница приводит не только заведомо вымышленную Пингвиану, но и «“вечно чудесные мне неизвестные страны”, где “по прибрежию дружною парою ходят рядком какаду с кукабаррою”» – хотя уже одной этой строчки достаточно, чтобы точно определить «неизвестную страну»: обе названные птицы – эндемики Австралии*.
Дело, разумеется, не в удачности данного примера, а в априорной концепции, видящей утопию не только в любом придуманном топониме (несколькими страницами далее как пример песни-утопии подробно разбирается «Мир сверху» Александра Дольского), но и во всякой вымышленности, экзотичности, удаленности от повседневного**. Между тем трудно было найти менее подходящий материал для исследования темы «Утопия в авторской песне» – среди песен Новеллы Матвеевой нет ни единой утопии.
Матвеева в самом деле как никакой другой русский поэт часто обращается к далеким и экзотическим странам – но, как правило, к реально существующим (или существовавшим – как в стихотворении «Греция»). И отмеченная выше точность деталей ясно показывает, что всякий раз имеется в виду вполне конкретная страна, а не нечто условно-экзотическое вроде Афин из «Сна в летнюю ночь» или Китая из «Принцессы Турандот»***. Бывает, однако, что она описывает нечто безусловно вымышленное. Бывает даже, что она откровенно любуется этим вымыслом:
«Где это море? – вы спросите, –
Где этот пляшущий риф?
Где – без морщинки, без проседи –
Юный зеленый залив?
Где эти заросли тесные
В лунной летучей пыльце?
Звери да птицы чудесные?
Люди с огнем на лице?..»
Для того, чтобы стать утопией, этой картинке не хватает сущего пустяка – того самого мотива долженствования. Он отсутствует не только в тексте, но прежде всего – в нашем ощущении от текста. Мы вместе с автором зачарованно любуемся его выдумкой, но нам и в голову не приходит, что нам самим надо быть такими. Можно, конечно, полагать, что автор просто по небрежности не выразил это свое отношение к собственной выдумке. То есть можно было бы, кабы это была не Новелла Матвеева, всегда с беспощадной ясностью исполняющая свой поэтический долг.
«Я мечтала о морях и кораллах,
Я поесть хотела суп черепаший,
Я шагнула на корабль, а кораблик
Оказался из газеты вчерашней...»
– эти строки можно считать своеобразным диагнозом самому жанру «экзотических» песен: романтический корабль, который должен унести лирическую героиню в «вечно чудесные страны», оказывается сделан из отработавших свое штампов и слов-однодневок. Конечно, эта песня давняя, и, видимо, не очень любимая самой Матвеевой. Написав ее, она не отреклась от своей страсти к далекому, чужому, иному – но обрела точку опоры для трезвого и точного лирического анализа своих отношений с романтической далью:
«Конь при дороге траву щипал,
Ночь наступила — и конь пропал...
Если пойдёшь за конём вослед —
Скоро мелькнёт за холмами свет...»
– этот прямо-таки по-рериховски возвышенная романтическая завязка тут же опровергается самим автором:
«Тропка по сумраку чуть вилась...
Издали, издали чудилось:
В таборе том, в старых песнях тех
Не было слов, кроме "ах" да "эх".
Что же так тянет меня туда?
Что же так манит на дальний свет?
В сердце ведь нет у цыган стыда,
А рассудить — так и сердца нет!»
Вывод очевиден и неоспорим:
«Нет, не пойду я на дальний свет.
Встану — покину ковыльный рай...»
И тут же:
«Только, цыганочка, пой мне вслед,
Только позвонче, цыган, играй...»
Вот так. Восхищаться Иным и даже тосковать по нему еще не значит видеть в нем свой идеал. У Иного – своя дорога, и можно на минуту (или на несколько часов) помечтать о ней и позавидовать тем, кто по ней идет, – чтобы затем вернуться к своему предназначению. Это же понимание мечты звучит в знаменитой песне «Караван», герой которой уже совсем было собрался навечно уйти к фата-моргане (т. е. в мир миража – можно ли выдумать более ясный образ утопии?), но...
«Шел караван и шел через пустыню,
Шел потому, что горе – не беда».
Лень, небрежность, лукавство, поэтическая туманность и недосказанность тут ни при чем. В творчестве Новеллы Матвеевой нет утопии, потому что Матвеева ее сознательно и обдуманно отвергла. Полюбовалась издали – и не пошла.

*Надо отметить, что при всей книжности и условности матвеевской экзотики Новелла Николаевна всегда безупречно точна в деталях: строчки вроде «где среди пампасов бегают бизоны» у нее просто невозможны.
**Интересно, что И. Соколова, обсуждая влияние на творчество Матвеевой поэтики Александра Грина (причем именно в связи с темой утопии), ни разу не решается применить термин «утопия» к сочинениям самого Грина.
***Степень условности последней можно оценить по самому имени главной героини: китайская принцесса носит имя, означающее по-персидски «дочь Дикого Поля»!
Subscribe

  • Зачем все это было нужно

    Ну вот, сбор сплетен о Чарльзе Робертовиче законечен. Что из этого вышло - желающие могут увидеть и услышать (если зарегистрируются) на форуме…

  • Собираю сплетни

    В очередной раз обращаюсь к коллективному разуму френдов. Мне внезапно понадобились мифы о Дарвине. Не о его теории, а о нем самом (хотя, вероятно,…

  • Да, чуть ведь не забыл...

    Завтра, 27 марта в рамках книжной ярмарки Non/fiction-2021 пройдет презентация моей книги "Дарвинизм в XXI веке". Гостиный двор, зал…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 22 comments

  • Зачем все это было нужно

    Ну вот, сбор сплетен о Чарльзе Робертовиче законечен. Что из этого вышло - желающие могут увидеть и услышать (если зарегистрируются) на форуме…

  • Собираю сплетни

    В очередной раз обращаюсь к коллективному разуму френдов. Мне внезапно понадобились мифы о Дарвине. Не о его теории, а о нем самом (хотя, вероятно,…

  • Да, чуть ведь не забыл...

    Завтра, 27 марта в рамках книжной ярмарки Non/fiction-2021 пройдет презентация моей книги "Дарвинизм в XXI веке". Гостиный двор, зал…